Н. Г. Пальгунов. Снимок 1954 года

Н. Г. Пальгунов. Снимок 1954 года

Заочное ретро-интервью с гендиректором ТАСС Николаем ПАЛЬГУНОВЫМ

Ну, что поделаешь, если при его жизни нам не удалось встретиться! И не потому, будто тассовские двери были для посторонних прочно закрыты — просто не знал, не ведал я, что гендиректор Телеграфного агентства Советского Союза (должность в журналистике ох, и высокая!) родом — даниловский, со станции Путятино, из деревни Дубровка. А я, значит, родом с Набережной Пеленды, и между нашими домами всего было каких-то 20 кэмэ — легко нашли бы общий язык! 
Правда, «Григорьич» чуть-чуть постарше — он родился в 1898-м году. Успел с отцом-отходником смотаться в Питер и даже учился там, работал на заводе, но в суматошном 1919-м вернулся на родину и отправился искать свою судьбу в Ярославль. Парень он был хоть и подслеповатый (минус 11 диоптрий и всегда в очках), но очень головастый! Быстро поступил в университет, стал членом партии, корреспондентом, а потом и редактором «Северного рабочего», написал пару интересных работ по истории губернского профсоюзного движения и о революционных событиях 1918-го года, взялся учить языки — французский и немецкий. Через несколько лет Пальгунов уже в Курске и тоже редактор — «Курской правды».
Год 1929-й стал для моего земляка трамплином: взяли его в Москву на курсы журналистов-международников, а вскоре и отправили корреспондентом ТАСС в Персию, говоря по-современному, — в Иран. Пара лет и — смена страны, он едет представлять ТАСС в Финляндию; год-два и опять перемена мест — Париж! Нескучная (но и ответственная!) корреспондентская жизнь. Пять лет во Франции, почти до самой войны, и под всеми заметками из Парижа стоят четыре буквы ТАСС, а это и есть — Николай Пальгунов. За этими четырьмя буквами московское начальство разглядело человека незаурядного — уже в 1940-м его пригласили на работу в Наркомат иностранных дел СССР, в отдел печати, сначала замом, потом — заведующим. Летом военного 1943-го — на целых долгих 17 лет — Пальгунов возглавил ТАСС… Такая вот блистательная карьера путятинского мальчишки!
Сейчас, укоряя себя за невстречу с живым Пальгуновым, листаю его книги, перебираю воспоминания сослуживцев и мысленно задаю земляку свои репортерские вопросы. И как ни странно, — нахожу на них ответы! Получается заочное ретро-интервью.

- Николай Григорьевич, я вот чем поражен… Когда вас в 1929 году послали на курсы международников, вы уже знали французский и немецкий языки! Разве можно в ярославской глубинке освоить чужой язык? А тут и первое ваше назначение — в Персию… Там-то как объяснялись?
— Персидский или точнее — фарсид­ский, язык фарси, я начал учить сразу по прибытии в Тегеран. Изучал его с учителем, по учебнику, принятому в иранских школах. Язык оказался легким — четырех месяцев жизни среди иранцев вполне достаточно для того, чтобы овладеть языком, слушать его, понимать, читать, разговаривать…
— Язык фарси за четыре месяца! Да у вас необычные способности!.. Скажите что-нибудь «по-ихнему»…
— Вот из народной мудрости: «Ек дэ абад бахтар аст аз саате шахре хараб». То есть — «Одна благоустроенная деревня лучше ста разрушенных городов».
— Очень современно звучит!.. Но признайтесь, что о своей «деревне» вы в Персии, конечно, напрочь забыли?
— Прихожу я на прием к одному из иранских министров, и в холле на секретарском столике, к своему изумлению, вижу вырезку из ярославской газеты «Северный рабочий» с моей подвальной статьей «Серапионовы братья». Эта литературно-критическая статья была опубликована в 1922 году… Вырезки, очевидно, были нужны министру, чтобы еще до беседы иметь обо мне представление…
— Сегодня на Иран, кажется, всех собак спустили — западному миру он неугоден… А у вас какое впечатление от страны осталось?
— Иранский народ очень талантлив, любит стихи, у него много известных, малоизвестных и вовсе неизвестных поэтов, причем и неизвестные поэты, когда знакомишься с ними, поражают высоким уровнем своего искусства. Стихи некоторых иранских поэтов можно часами с восхищением слушать, как стихи Верлена: сочетание звуков, музыка звуков упоительны…
— Гендиректор ТАСС должен быть, как я думал, строгим-престрогим — от одной фразы с голоса Левитана «Передаем сообщение ТАСС…» уже мурашки по спине бежали. Но вы, молодой корреспондент, и новую вашу страну — Финляндию — приняли как-то лирично…
— Совершенно правы те, кто называет Финляндию страной голубых озер, задумчивых сосен и сиреневых закатов. Озер в Финляндии несколько десятков тысяч, и они действительно кажутся голубыми… А сосны? Высокие, прямые, стройные, они всюду кажутся задумчивыми и придают основной колорит ландшафту страны… Закаты там ровные, стойкие, долгие; в начале лета вечерняя и утренняя зори почти сходятся, людей охватывает неясная истома, стоят белые ночи…
— Представляю, сколько вы, Николай Григорьевич, могли бы рассказать и о Финляндии, и особенно о Франции, где работали пять предвоенных лет…
— У журналистов всего мира есть общая профессиональная привычка: набивать свои карманы блокнотами, в которые заносится все мало-мальски примечательное…
— Ну, вспомните хоть один, к примеру французский, случай…
— Запомнился вечер 19 июля 1937 года на парижском вокзале Сен-Лазар. Уже за четверть часа до прихода поезда на перроне было не протолкнуться. В поезде ехали возвращающиеся на родину герои первого трансполярного перелета из Москвы в Северную Америку — Чкалов, Беляков, Байдуков. Париж встретил их как триумфаторов исключительно отважного рейда и как добрых старых знакомых — с замечательной теплотой… Но бедная Марлен Дитрих! Известная киноартистка, снискавшая славу «белокурой Венеры», прибыла из Америки в Гавр на «Нормандии» — на том же пароходе, что и советские летчики. В одном с ними поезде Марлен приехала и в Париж. На всем пути советские летчики заслоняли, оставляли в тени привыкшую к почитанию кинозвезду. Кстати, сама она просила у Чкалова автограф…
— Вы возглавляли бюро ТАСС в Париже. А какие предъявлялись требования к тассовцу, что он должен был знать-уметь?
— Наш корреспондент должен был располагать объективными знаниями о стране, ее народе, экономике, истории, литературе, музыке, живописи. Он знал не только Флобера и Бальзака, не только Мольера и Корнеля, Декарта и Вольтера, Дидро и Руссо, но и Гюго и Золя, Гудона и Родена, Энгра и Дега, Бодлера и Бергсона, Рембо и Верлена, Пруста и Анатоля Франса, Ромена Роллана и Мориака…
— Об уровне вашей эрудиции до сих пор в ИТАР-ТАСС ходят легенды. И не удивительно, что вам в 1940 году предложили сменить блокнот журналиста на портфель дипломата и перейти в НКИД — Наркомат иностранных дел СССР, под начало самого Молотова…
— Согласился я не без сомнений и колебаний… Дипломат ведь, как говорят, должен видеть на три сажени под землей. Эта служба трудна, требует гибкого ума, больших знаний, опыта, смелости, выдержки, трезвой фантазии, энергии и еще раз энергии… На меня было возложено руководство отделом печати.
— А круг ваших обязанностей?
— Само собой разумеется, отдел следил за иностранной прессой — читал выписываемые им иностранные газеты и журналы, готовил официальные коммюнике, рассматривал всевозможные претензии иностранных посольств, миссий и журналистов, имевших отношение к вопросам печати и информации. Журналисты требовали встреч с руководящими деятелями, интервью, заявлений и комментариев к сообщениям советских газет и журналов…
— Говорят, что любой комментарий заменял порой искусный повар?
— Помню, как 5 ноября 1940 года в честь приезда в Москву директора европейской службы американского агентства Юнайтед Пресс Виргилия Пинкли руководители ТАСС устроили завтрак. Подавалось несметное количество блюд, будто ставилось целью накормить гостей на целую неделю. Завтрак тянулся долго, каждой рюмке вина или водки предшествовал многословный тост, еда остывала. Чудилось, что меню составлял какой-то замоскворецкий купец, а чтобы сходство с торжеством купеческого чревоугодия было полным, подали пышные блины с маслом, сметаной, икрой, семгой. Прошло уже два часа, а конца завтраку не было видно. Избавление пришло неожиданно: меня срочно вызвали в Кремль. Речь там шла, оказывается, о сопровождении ехавшего с ответным визитом руководителя НКИД в Берлин.
— Визит тот был историческим! Говоря по-современному, совет­ский премьер-министр и министр иностранных дел Молотов после посещения Москвы германским министром иностранных дел Риббентропом отправлялся в Берлин продолжать переговоры о разделе сфер влияния между Германией и СССР. Теперь открыты архивы, и мы знаем даже подробности. Советскую делегацию принимал не только Риббентроп, но и сам Гитлер — как пишут, он всем членам делегации руки пожал… Вот издержки профессии дипломата! Николай Григорьевич, долго потом свою руку отмывали?!.. Еще дипломату свойственна сдержанность и — никаких эмоций. Вы написали так:
— Визит, начавшийся 9 ноября 1940 года, продолжался несколько дней. Германские газеты широко освещали пребывание советской делегации в Берлине: помпа маскировала отсутствие содержания визита, которому не было предназначено выйти за рамки чисто протокольной вежливости.
— Но в Европе уже вовсю шла война, и до 22 июня 1941 года оставалось недолго…
— В тот день Германия вероломно нарушила договор о ненападении и напала на Советский Союз… Весь состав работников отдела печати заявил о желании с оружием в руках участвовать в отпоре гитлеровским агрессорам. Особенно настойчивые требования пришлось удовлетворить — отдел лишился трети своего личного состава. Несколько сотрудниц отправились на фронт в качестве переводчиц. Работы стало неизмеримо больше. Отдел должен был обеспечить иностранных журналистов официальными материалами о положении на фронте, сводками, фотоснимками…
— Наверно, и зарубежных спецкоров прибавилось?..
— В Москву начался бурный наплыв репортеров отовсюду — от Австралии, Японии до Южной Америки, Канады… Мы стремились помочь журналистам разобраться в советской политике. Организовывали раз в неделю пресс-конференции, на которых они встречались с замом наркома иностранных дел, посещали заводы, фабрики, колхозы, военно-учебные заведения, госпитали. Происходили встречи с нашими писателями, художниками, музыкантами, журналистами…

Советская делегация во главе с В. М. Молотовым в Берлине. Ноябрь 1940 года

Советская делегация во главе с В. М. Молотовым в Берлине. Ноябрь 1940 года

- Уже вскоре начались налеты фашистских самолетов на Москву…
— Ночи проводили по преимуществу в бомбоубежище, просторном трехкомнатном полуподвале… Собиралось человек пятьдесят, шестьдесят, а то и семьдесят: почти все, находившиеся в столице иностранные журналисты, их переводчики, а также цензоры и сотрудники отдела печати. Наиболее плодовитые и нетерпеливые, не теряя времени, писали здесь свои статьи, очерки, корреспонденции, цензоры тут же их визировали. Возникали споры, достигавшие высокого накала, кто-то пел, кое-кто мирно дремал…
— Спорить, петь и дремать — хорошо, а что же передавать в свою газету? Ведь репортеров прислали писать о войне…
— В августе — сентябре жестокие бои завязались в районе города Ельни. Гитлеровцы несли там огромные потери. Отдел печати организовал поездку инкоров в район боев. Пробыли на фронте несколько дней, помокли под дождем, в грязи. На обратном пути ночью в Вязьме немецкий самолет сбросил бомбу. Звон разбитых стекол, треск ломающихся оконных переплетов, лай зениток, гул летящих в темном небе самолетов — такова была заключительная сцена этой поездки. Навезли в Москву трофеев: немецких стальных касок, пистолетов, головок от снарядов, ручных гранат, мешочков с порохом и толом — того и жди, что жрецы военной информации начнут сами взрываться в своих квартирах! Неделю они сидели спокойно, выжимали из своих блокнотов всё, что может представить интерес для их читателей и издателей…
Но с приближением к Москве линии фронта многие учреждения переехали в Куйбышев. Туда же был переведен и дипкорпус, а с ним и иностранные корреспонденты. Поездки их на фронт участились позднее — с переходом советских войск в наступление. Мы с иностранцами поехали в Ржев, Сталинград, на Орловско-Курскую дугу… Большинству из них нельзя было отказать в личном мужестве, и лишь некоторые усиленно, иногда чрезмерно, взбадривали себя виски и водкой.
— Сейчас можно бы отметить ровно 70 лет, как вы в 1943 году возглавили ТАСС…
— Постановление правительства о назначении меня на пост генерального директора ТАСС состоялось 19 июня 1943 года. Стоял вопрос о расширении информации и подъеме ТАСС на уровень мировых телеграфных агентств.
— Вам это, надо сказать, вполне удалось!.. Интересно, когда возникло первое такого рода учреждение в России?
— Россия позже других европейских стран создала собственное телеграфное агентство РТА — в 1894 году. А пионерами в этом деле были французы — еще в 1835 году Шарль Гавас создал бюро «Гавас» по обеспечению газет информацией. Начиналась эта служба с почтовых голубей… В 1849 году в Германии появилось агентство «Вольф», в 1851 в Англии — «Рейтер», и тоже по именам основателей… ТАСС ведет отсчет лет с 1925 года.
— Не в обиду вам, Николай Григорьевич, скажу, что никогда не хотел работать в телеграфном агентстве: всё твое творчество, все находки скрываются за казенными буквами ТАСС…
— Да, у журналистов долгое время была горькая шутка: телеграфное агентство — это «братская могила» талантов. Но со временем мы стали лучшие сообщения корреспондентов подписывать их именами.
— Еще под прикрытием агентств по всему миру работают многочисленные Штирлицы. Это тоже напрягает…
— Никаких комментариев.
— Говорят, вы ходили в Кремль, как к себе домой? Да ведь и жили-то в знаменитом «доме на набережной», через речку от Кремля…
— В Москву приезжало много важных гостей — Черчилль, Иден, Гарриман, Гопкинс, Хэлл, де Голь, Сикорский… В честь их по протоколу военного времени давались в Кремле завтраки или обеды с ограниченным количеством участников. Эти кремлевские приемы были исключительно интересны, приоткрывали завесу над будущими международными отношениями, над дальнейшим развитием военных событий. Разговоры за столом как бы подытоживали официальные переговоры… Присутствие на этих приемах во многом помогало работе.
— Полтора десятилетия после войны вы оставались у руля совет­ской прессы, принимали активное участие в создании Союза журналистов СССР, читали курсы лекций на факультете журналистики МГУ…
— Что ж, мне посчастливилось быть свидетелем многих важных событий ХХ века. Кое-что из увиденного и пережитого я собрал в книгу. Она вышла в 1964 году под названием «Тридцать лет. Воспоминания журналиста и дипломата». Другие подробности обо мне — на ее страницах…

Подробностей, не вошедших в это интервью, очень много… Ну, например, откуда пошла такая фамилия — Пальгунов? Есть версия: от старого русского слова «пальга» — «левша». Отмечено в архивах, что братья Пальгуновы строили Большой кремлев-ский дворец в Москве (вон откуда у Николая Григорьевича связи с Кремлем!). Много интересного рассказывает о Пальгунове его двоюродная племянница, известная ярославская журналистка Инна Копылова. Она не раз бывала у дядюшки и на работе, и дома, поражалась его эрудиции. «Был умен до невозможности, — говорит Инна Константиновна, — и всегда живо интересовался новостями из Ярославля». А ветераны-тассовцы вспоминают, что Пальгунов обладал исключительной памятью на договора, ноты и международные события. Гендиректор старался заметить каждого сотрудника, пожать ему при встрече руку, спросить о здоровье семьи, пошутить, а если был повод, то и пожурить. Как все при Сталине, он работал ночами и мог назначить деловую встречу в 3 часа утра.
Любопытная деталь: главный тассовец всегда был элегантен и — в черной бабочке, а это по тем временам выглядело чуть ли не вызовом. Говорили, что на одном из каких-то приемов Сталин обратил внимание на человека в бабочке. Сталину назвали Пальгунова. Вождь долго смотрел на него, попыхивая трубкой, а потом изрек: «Пусть всегда ходит в бабочке». Шутники утверждали, что Николай Григорьевич и во сне ее не снимает.
Печальна судьба его братьев. Иван, помощник ярославского прокурора, был в 30-х годах репрессирован и погиб в лагерях… Дмитрий уехал в Донбасс, стал директором шахты, а в войну в должности командира батальона погиб, освобождая поселок, в котором когда-то работал. Фамилия его — Пальгунов Д. Г. — есть на плитах мемориала павших воинов в Данилове… Сам же Николай Григорьевич скончался в 1971 году и похоронен в нашем национальном некрополе — на Новодевичьем кладбище Москвы.
Сегодня деревня Дубровка чуть изменила свое название, теперь она — Дубровки, хотя от былых дубрав остался на всю деревню лишь один дуб. Фамилию Пальгуновы здесь знают и помнят. Родовой их дом — большой, со светелкой — сгорел лет десять назад. Но деревня жива: в ней пара десятков хозяйств, есть молодые семьи, подрастают школьники и дошкольники…
Так хочется, чтобы село наше жило и крепло, чтобы деревенские детки выходили бы в большую и яркую жизнь. Как наш земляк — Николай Пальгунов. И Дубровка, словно ТАСС, уполномочена заявить: были, есть и будут таланты на русской земле!..

Интервью «взял»
Руслан АРМЕЕВ